ФЭНДОМ


Лев Аннинский

«Я родилась в дни Победы под залпы салюта. Мой папа  – офицер советской армии погиб в последние дни войны». Галина Богапеко.

Спасение и гибель сплетены. Не расцепишь. На всю жизнь  узел. «И жизнь, и смерть, и круговерть». Пытаясь вместить эту круговерть в душу, лирическая героиня с недоумением спрашивает: а как это, а почему это? Так устроен мир?! И, махнув рукой, в отчаянии: «Ну и пусть!»… Мир на пороге войны – это будет «война земного шара»? Для чего?!» Нет ответа? Мир полон чудес? Осторожно! Война прячется в этой чудасии. Не придёт, коли её не зовут? Да она –  меж строчек!

Впрочем, у Галины Богапеко прямых публицистических ударов стиха не много. А всё – между строчек: в интонации, в ознобе ритмов и пауз. Ритмы – вольные, рифмы – ненавязчивые, иногда они пропадают, иногда и ритм замирает. В стиховой фактуре – никакого щегольства. Просодия – классическая, но иногда как бы пошатывается. Знатоки уверяют, что это стилистика народной песни, отвечающей колебаниям голоса, но песни не деревенской, а городской.  И это не романс! И не гимн, то есть не строевой шаг, а именно вольная походка. «Свободное паренье»…

В этом паренье особенно остры неожиданно жалящие строки. «Ты и у Бога я» (наперерез Некрасову!). Чаще всего – по точному наблюдению одной из коллег – острия стиха обнажаются наперерез Марине Цветевой: ровное дыхание прерывается, пресекается… а потом стих снова обретает «фиалковый и снежный аромат», контексте коего стилистические вспыхи ощущаются особенно остро.

«Там качели свет качали»…Кач Вселенной!  Или: «И заокала Ока берегами около»… Кач замирает – острее одиночество. Или: «Сочились кровли ржавой кровью…» Вот она, война,  – между строк. Или – изящная миниатюра, три строки:

«Крона, на ней – ворона, как хвостик на берете, её обдувает, но не сдувает ветер». Здесь работает, конечно, и оппозиция «дамской модности», которой поэтика Галины Богапеко противостоит изначально, но ещё важнее – ветер, который сторожит каждую строку. Ветер – лейтмотив.

Ветер – тревога. Ветер – ласка. Непредсказуемость и неповторимость. То тихо толкнёт форточку. То освистывает. То разгульно качает деревья. То стихает, и тогда всё тот же вопрос: почему? Почему ветер стих, куда делся? Пусть малюет свою абстракцию, обалдуй, то бишь ветродуй…  В апофеозе этого ветродуя – рекордный номер: ветер надувает

воздушные шары и на абстрактные вопросы отвечает конкретно… Но чтобы оценить этот номер, надо дождаться, пока лирическая героиня из мучительного душевного сцепа вырвется на общественный простор…

Дождёмся. Но сначала всмотримся в ту социальную нишу, откуда она происходит и где обретает себя и  первоначальный душевный строй.

Этот первоначальный устой бытия – барак.

Там, где теперь стоят «серо-жёлтые дома», «цементные громады», в которые нырнули «жизненные загадки» («горькие, сладкие, безобразные»), там в первые послевоенные годы (послепобедные) стояли памятники  наступления социализма по всему фронту – бараки.

Фронта уже нет – бараки есть. Кажется, они навсегда. Детство проходит в пьянящем запахе свежего снега и столь же пьянящем жаре печки, у которой отогревается промокшая насквозь героиня.

«Борщ на столе, сестрёнка за столом и мама, как красавица с плаката, что изменяет мир своим трудом…»

Мама трудится на тонкосуконной фабрике имени Петра Алексеева. А тут?

А тут, в центре  детского мира – борщ на столе.

Поколения, заставшие продовольственные карточки, могли запомнить и отголоски военных голодовок, в частности, недород и недоед сорок шестого года… На всю жизнь остаётся ощущение еды как спасения. И годы спустя – борщ прожигает стиховую ткань воспалённой энергетикой:

«  – Лёш, домой вертайся, борщ давно готов! Пьяница, скиталец, Лапоть без мозгов!»

Потом отлегло. Отступила голодуха. Послевоенное советское поколение стало обретать долгожданный мир. Наелись. Запели. «Широка страна моя родная!» Прокричали «Ура!» Продолжили «Катюшей». Опять:«Ура! «Ура!» «Ура!» «Ура!» Со вкусом сотрясли воздух.

«А вечером нам на Манеже салютовала вся страна! И поздравлял нас Лёня Брежнев в «шестидесятые года»…

«Лёня» придаёт этим давним Первомаям оттенок сердечности. Не меньше, чем «Лёша»  с его лаптями на ушах.

И сколько таких ликующих Первомаев должно пройти, чтобы написалось:

«Да, по весне мы снова в западне своих надежд, бесплодных ликований».

Где же тот «перекрёсток», после которого судьбоносной становится «печаль»?

Ликование – искреннее. Оно от ожидания рая. Что дальше? Где рай, обещанный наставниками? Возникает неотступный сцеп. Может, нынешний ад – это и есть обещанный рай? А какая разница, если всё так сцеплено? «Рай – для грешников»… А для праведников что? Ад? Рай – то, что «в очах», а «за очами» – ад… Рай и ад так похожи, что войдя в рай, думаешь, что это ад, а выпадая в ад, думаешь, что это рай…

Выпадая… Так, может, роковой знак судьбы – само это «выпадание»?

Только зачем было «выпадать», когда кругом открывались все пути? Родина простирала дороги в леса, поля и реки, разворачивала мир во всю ширь!  Весь мир! По многонациональным трассам «дружбы народов» раскрывались Туркмения и Азербайджан! «Восторгу не было предела». Базар в Небит-Даге! Базар в Анапе! «Шашлыки, чача, зелень, снедь»…Солнечный Кавказ…

Стоп! Кто-то из местных кричит: «Вот понаехали, уроды!» и от одного из «наших» получает «по роже».  – Полиция!!

Мечта о всеобщем братстве сменяется разбродом, распадом, разбоем.

Точка неутихающей боли – Киев. Сказываются гены: украинская кровь в жилах – от матери. Где-то от пращуров и польская отзывается. Но именно Украина – центр боли. «Братья гибнут в смертной схватке за свободу». Где там свобода, от кого свобода? Не разберёшь. А головы летят. Голова Украины слетает с плахи… Чья следующая? Решают – в США?..

А мы-то что же, не решали, какую судьбу выбрать? Или это за нас выбирали? Как ясно было всё в детстве… И что осталось?

«Остался прибарачный огород в пятидесятых за калиткой брошенный».

Пятидесятые брошены. Шестидесятые пережиты. Семидесятые застывают загадками. Восьмидесятые подставляют отгадки, от которых хочется бежать. Куда? В девяностые?!

Наступает новый век. Поэтическая пробежка по Москве… Откровение поджидает – на болоте. То есть на Болотной площади.

Внимание! Это, наверное, самый полновесный выход…а лучше сказать: «выпад» души  – из укрома в «общественность».

«Разновозрастная публика митингует за Республику???»

Три вопросительных знака стоят одного восклицательного.

Что же на митинге?  Выступают «разные», кого «не знал никто». А узнать можно? «Нигилисты хороводят, анархисты бутербродят». На поэму этот карнавал не тянет, разве что – на «поэмку».

Резюме:

«Не хватает зрелищ разных, телевизор надоел. Да! Сегодня митинг – Праздник, отдых от насущных дел».

Праздника хотели – вот он. Толпа в экстазе, скандирует: «Пере-вы-бо-ры!» Ругает правителей.

«Слышны протесты, всё как всегда... Но неужели вы так хотели? А как по-другому? Как и когда? Нет ответа! Печально всё это! В морозную взвесь голоса... Но это ещё не конец света... Вот такие чудеса!»

Ритм – опять на срывах: на срывах  голоса в хохот, правды в ложь, истины в чудасию. На сей раз – без контакта с Цветаевой. И без всякой оглядки на голубое свечение…

Впрочем, нет! Всегдашний спасительный ветер продолжает гулять и над этим безумием, он наполняет воздушные шарики, раздувает их в шары, шары реют над толпой, отвечая на фатальный шукшинский вопрос: что с нами происходит?!

Надписи на шарах: «Нас надули!» венчают картину «общественности», митингующей на Болоте. И венчают поэтическую исповедь Галины Богапеко о  судьбе поколения, попавшего сначала в сцеп, потом в расцеп времён.

Бог, на которого не было надежд у отцов, но были надежды у пращуров, не знает, чью сторону принять:  равнодушно смотрит на мир, который «рушится в тартарары».

«Сколько горя, Боже, Боже, но Мать-Россия всем поможет!!!»

Три восклицательных знака стоят одного вопросительного. Вопрос такой: как это соединить в уме: в Киеве –  Майдан, а в Москве – Праздник?

А вот как: «Я вышла на Таганке, всё в огнях! Иллюминация, как в праздничные дни! И будто нет нигде войны. Но, «дежавю», как предстоящий страх... Как ужас сна, который сбудется когда-то, страх за страну, детей, себя, сестру и брата...»

Борщ на столе стынет от висящего в воздухе страха. Красное…чёрное… Может, спасёт зелёное? Стать «зелёным поэтом»! Найти «партию зелёных»! Защищать всё зелёное на всей Планете!..

Не получится. Глаза не те. Мир не тот. Белизна слепит.

Вороной стать! Пёрышком на Древе Жизни… Ну, если уж вороной, то белой. Славной белой хранительницей света…

Края реальности свисают в небытие, едва удерживаясь на кончике пера. Качается всё…«Там качели свет качали…»  – предсказано же!

Свобода – то там, то тут: витает вдали, ветром влетает в города…

«…В России издревле всегда поэты правду воспевают и выпадают из гнезда…»

Спасаясь от падения в реальность, неотличимую от ирреальности, душа мечтает… оградиться, стянуть края этой разлетающейся реальности, обнести её то ли кольцом-кругом, то ли…квадратом.

В квадрате можно усмотреть влияние Малевича…

«Шар в квадрате космической бездны. Я – тот шар, и в квадрате вращаюсь. Мой квадрат  – это мир и надежда! Я, как Юз, с телефоном общаюсь».

Эдвард Эдуард Юз – изобретатель в области телеграфии и телефонии, –заботливо объясняет Богапеко, и хорошо делает, не то мы подумали бы, что это Юз Алешковский, светоч антисталинизма пограничной эпохи.

А смысл стиха? «Вокруг квадрата тьма».

Квадрат, круг – заклятье от распыла и распада. Из той же копилки – «ореол одуванчиков» – это уже перекличка с Юнной Мориц, вестницей Перестройки. Одуванчик?! Да он же не выдержит ветра, ибо ветер вездесущ и беспощаден…А если одуванчик – в колбу? Какое замечательное завершение поиска и какое прекрасное заглавие статьи…

Нет, предчувствие беды оставляет от колбы одни осколки. Беда уводит… куда? В светлый мрак… Это – завершение? Истина – в запредельности, за пределом доставшейся тебе судьбы. Сцепление миров: света и тьмы. 

«Знак двух миров, Бессмертье и Бездомье…»

Бессмертье и Бездомье!

Лучше не скажешь…                                                                      

Лев АННИНСКИЙ